А память не дает забыть

А начать я хочу вот с чего. 13 марта ушел из жизни мой товарищ Григорий Иванович Онопченко. Летом 1942-го он был угнан в Германию. Был узником «Бухенвальда», «Кёльна», «Вильгельмсгофена», «Бременга», «Бреслау», «Гамбурга», польского лагеря смерти «Гросс Розен». Освободили его 5 мая 1945 года из концлагеря «Маутхаузен». После войны работал на Алчевском металлургическом комбинате. А с момента создания в нашем городе организации бывших узников концлагерей (с 1990 г.) был бессменным ее председателем. Светлая ему память.

Теперь из всех членов этой организации в живых остался только я, Александр Могильный.

– Забрали нас 13 октября 1942 г. из посёлка Чернухино. Загнали в открытые полувагоны, и эшелон тронулся. Везли долго. Еды, конечно, не давали – кто, что успел прихватить из дому, тем и питались. Ехали через Днепропетровск, Западную Украину, Польшу. Сопровождала нас немецкая авиация – те самые фашистские летчики, которые осуществляли операцию наступления на Кавказ, Сталинград. 26 октября прибыли в немецкий город Эрфурт – как мы потом узнали, в 18 км от него находился Бухенвальд. Высадили нас и погнали. Гнали долго, куда – никто не знал.

Ночью я увидел, как несколько человек пытаются убежать. Я, не раздумывая ни секунды, кинулся за ними. Ориентировались на звук поездов, чтобы выйти к станции. План был таков: впрыгнуть в какой-либо из эшелонов, отправлявшихся на восток, и соскочить где-нибудь в Чехословакии или Польше. Дошли до станции, тихонько залезли в вагон, прикрыли дверь. А эшелон был формирующийся – его то и дело перегоняли с пути на путь. Гоняли-гоняли состав. Сколько времени прошло, неизвестно. Остановился. Слышим – двери вагонов лязгают. Вдруг в нашем вагоне дверь резко открылась, нас ослепили лучи фонарей. Схватили.

Отправили в лагерь, откуда мы сбежали. Кинули в барак. А там таких бегунов – человек двадцать. За побег наказали – избили и не давали ни еды, ни воды. Вечером 29 октября нас приготовили к отправке. Пригнали на вокзал, посадили в эшелон, утром привезли. Прочитал – город Дессау. Развели нас по ост-лагерям. Здесь уже много было народу, в основном из Советского Союза, большинство – из Белоруссии. На следующий день в этом лагере встретил я своего друга, Володю Латкина. Договорились с ним сбежать. И сбежали.

Сначала шли по проселочной дорожке, посадке, вышли на дорогу. Вдруг слышим нарастающий звук мотоцикла. Мы – в кювет, в проточную трубу залезли, притаились. Выглядываем – точно, мотоцикл, на нем три фашиста с пулеметом. Они уехали, а мы сидим. Только решили пойти дальше, слышим, обратно едут. Пересидели. Не заметили. Подумали, решили, что идти по дороге опасно, лучше – по лесопосадке. Вечером вышли к реке, Эльбе. На берегу лодка была прикована. Попытались ее сдвинуть – тяжелая, массивная, не получилось. Да и весел не было. Пошли дальше. Ночью вышли на трассу. На ней указатель: Дессау-Берлин, 97 км. Идем по дороге, по сторонам оглядываемся. Как только фары замечаем – сразу в сторону кидаемся. Машина проезжает – мы опять на дорогу выходим. Вдруг неожиданно засветили прожекторы – из стороны в сторону, проверка. Мы шарахнулись. Нас никто не увидел. Прожекторы потушили. Оказалось, мы подошли вплотную к мосту через Эльбу. Посмотрели, с одной стороны вышка, с другой –вышка, а на мосту – ни будки, ни караульного. Мы тихонечко подползли, вышли на мост, а мост из двутавровых балок был сделан. Видим, машина едет, кидаемся в «корыто» двутавра. Таким образом, и перешли Эльбу.

Свернули, пошли по другой дороге. Светало уже. Вдруг слышим – шлеп, шлеп, как будто лошади топчутся. Когда смотрим, нет, не лошади, а люди, концлагерники в деревянных колодках строятся: двадцать пятерок – сотня, двадцать пятерок – сотня. Мы обошли стороной это место, чтобы никто не заметил. Вдруг слышим, выстрелы – один, другой, третий, вой снарядов. Только и успели упасть на землю – в нескольких метрах снаряд разорвался. Скатились мы в балку, прошли еще немного и увидели водоем. Пошли в обход. А вокруг – деревья высокие, лиственные. В сумерках и не заметили, как подошли к забору. За забором зажглись фонари. Мы смотрим – а это склад боеприпасов: бомбы, ракеты ФАУ, которыми немцы Англию обстреливали. Вдруг Володя меня толкает – смотри, мол. Гляжу, а метрах в пятнадцати от нас – вышка и часовой. С другой стороны – то же самое. Нас, к счастью, никто не заметил. А когда совсем стемнело, мы, оглядываясь, вышли на проселочную дорогу. Шли, шли, двуколка мимо проехала, мы по ее следам пошли. Видим, стог сена стоит. Усталые, вымотанные, промокшие, рухнули в него без сил. Укрылись мокрыми снопами, кое-как согрелись, уснули. Утром проснулись от звука повозки. Прислушались: повозка приблизилась, удалилась, когда вылезли, смотрим – снежок выпал. И мы по следам повозки – в лесок. Через некоторое время видим, мужичок едет на повозке с плугом. Подъехал к полю, скинул с повозки добро свое, запряг лошадей в плуг и погнал вверх. А мы голодные. Думаем, может, там что-то съедобное? Рискнули. Подскочили, точно – узелок. А в узелке три шнитки хлеба, сало топленое и три крупные груши. Это была наша первая еда в Германии.

Под утро мы вышли на хуторок. Решили быстро его перейти, чтоб никто не заметил, да не тут-то было. Только мы зашли за последний дом – а там немцы, на поле работают. Увидели нас, закричали – хальт, хальт! Володя им в ответ – их нах хауз! Они за нами, мы – в лес, залегли, хворостом прикрылись. Тут как поднялся шум! Все жители хуторка с собаками пошли нас искать. К счастью, ветер был не с нашей стороны – собаки нас не учуяли, а спрятались мы хорошо – как под землей сгинули. Лежали долго. Уж солнце на запад повернуло, а мы все лежим, слушаем. Вроде тишина. Вышли, через луг дорожка, а вдоль дорожки – рябина. Пошли мы потихоньку, рябину попробовали – горькая…

Вдруг – дед нам навстречу едет на велосипеде, тут и люди появились, и все в нашу сторону. Мы – бежать. Не убежали. Что интересно, даже поляки, которые там работали, и те помогали нас ловить. Кинули нас в кузницу, за полночь приехала немецкая полиция, забрали, привезли в тюрьму. Толкнули в камеру – полтора на два метра. Через некоторое время мы уснули. Проснулись от лязгающего звука – дверь в камеру открылась, заскакивает полицай, и – к Володьке. Схватил его за чуб, крутанул, аж клок волос в руке остался. Володька упал, тот – ко мне, ногами стал бить, избил, успокоился, вышел. Опять закрыли.

Через некоторое время принесли нашу одежду, вывели на улицу и по подземным переходам провели в помещение железнодорожного вокзала. Сели на лавочку, один полицай с нами сел, руки наручниками сковал, ремнями привязал, другой в кассу пошел, билеты взял. В это время в зал зашла женщина молодая с девочкой лет пяти. Девочка по залу бегала, бегала, увидела нас, остановилась. Женщина ее позвала, дала ей печенья. И вдруг девочка разгоняется и прямиком к нам. Отдала печенье, смотрит, смеется. Конвоир сидит, наблюдает, ничего не сказал. Печенье мы взяли, съели…

Привезли нас в Потсдам. Как оказалось позже, в Потсдамскую гестаповскую тюрьму. Тюрьма снаружи не похожа на тюрьму. Разноцветная, башенка над ней такая интересная была. Вдруг открывается калитка, выходит эсэсовец. И что поразило, на лычках – трезубы украинские. Завели нас внутрь. «Не балакать!» – командует. В камеру закинули, к стенке приставили, руки – на стену. А там уже несколько человек были. Двери закрыли, хлопцы спрашивают: «Вы откуда?». «Из Ворошиловградской области», – отвечаем. «А мы из Ростовской»… Соседи. Прошло немного времени, нас увели. Избили до потери сознания, потом водой холодной окатили, чтобы в себя пришли, заставили наголо раздеться и кинули в другую камеру. Там уже человек сто было – почти все из СССР, только пять поляков – надсмотрщики. Увидели поляки нас: «А- а-а-а, новенькие?» По очереди завалили на лавку, один на шею садится, второй – на ноги, а еще двое рядом стоят и бьют ремнями. Порядок они такой завели для новеньких. Своего рода «посвящение». Одеться не дали.

На ночь постелили тряпки, заставили всех лечь на правый бок. Так мы и лежали всю ночь, как карандаши в коробке. За те шесть дней, которые в тюрьме провели, от такого сна у всех появились пролежни.

А по утрам нас гнали на умывание. Комнатка, окно, за окном – гестаповец, холодную воду открывает, обливает нас всех – «Цто, холотно? – спрашивает. – Сейсяс я вас согрею». Переключает воду на кипяток, поливает кипятком. Вот у меня от таких «купаний» шея обожженная, нога, а у некоторых – волдыри по голове пошли…

7 ноября поляки-надсмотрщики нам объявляют: «Администрация разрешила вам отметить ваш советский праздник. Колбасы дадут, хлеба, но только тем, кто выполнит то, что мы скажем. Ну, кто будет добровольцем?». Все стоят в недоумении. Никто в добровольцы не идет. «Никто? Тогда мы сами выберем». Отобрали несколько человек и командуют: «В честь 25-й годовщины Великого Октября снимите штаны и поцелуйте друг друга в зад!». Те на поляков кинулись драться, бьют, бьют. Тут дверь распахивается, влетают два гестаповца и стреляют в людей. Кто вокруг стоял – кинулись под стенки камеры, а гестаповцы забрали тех, кто остался на полу лежать, выкинули из камеры, двери закрыли.

Через несколько дней нас забрали, погрузили в машины и повезли в концлагерь «Заксенхаузен». Привезли одиннадцатого числа одиннадцатого месяца в одиннадцать минут одиннадцатого. Как запомнил? Часы там были на башне. Лагерь этот вроде академии для эсэсовцев был. В нем готовили раппортфюреров, комендантов лагерей.

Вечером нас повели в баню, одежду забрали, выдали полосатую, номера, жетоны и направили в одиннадцатый барак на карантин. Утром подъем – сотнями строят, потом выгоняют на «опытную» дорожку – и давай накручивай круги. Дорожка была «с препятствиями». Участок – одни булыжники, тяжело идти, водой залит – скользко. Круг сделаешь – с километр прошел. Через пару-тройку кругов люди падать начали. Так немцы к ним подскакивают – давай избивать ногами… Еще через некоторое время заезжают «поющие лошади». Рольвага, на ней крючки, крючки, звенит… Едет, крючками одежду тех, кто на земле остался лежать, цепляет, подбирает. Думали, их в реввир отвезут – что-то вроде больницы. Оказалось, что всех, кто упал – живых, – в крематорий отправили. Над крематорием труба возвышалась – метров десять, а пламя еще выше метров на семь выбивало. И дым – не рассеивается, а волнами оседает – задыхаешься. И так – ежедневно.

23 ноября пригнали новую партию узников. А нас, кто в живых остался, отправили работать. Отправили меня в третий цех. У нас там станки разные стояли – фрезерные, токарные, вот на них мы и работали. Был я в этом цехе одним из четверых русских. Остальные – кто откуда…

Рядом с «Заксенхаузеном» находился зондер-лагерь. Фашисты собирались, разбив СССР, привезти в него всех руководителей нашей страны во главе со Сталиным. А получилось так, что там погиб сын Сталина, Яков. Сталин не захотел менять его на пленных командующих немецкой армии. Только вот как он погиб – неизвестно, тюрьма под землей находилась, никто не видел.

В «Заксенхаузене» действовала группа подпольщиков. Я был в составе запасного штаба. Руководил нами Иван Кукарев. Только это не настоящая фамилия была, а настоящая – Скучаев. И был он не генерал-майором, как всем представлялся, а генерал-лейтенантом. 12 марта 1945 года, в обеденное время, мы собирались провести восстание – обезоружить надзирателей, поснимать часовых. Но помешала воздушная тревога – американские «летающие крепости». Нас разогнали по бомбоубежищам. От одной линии горизонта до другой – ни начала, ни конца не видно – бомбы бросали как горох, бесприцельно. Бомба могла взорваться мгновенно, могла через полчаса, через час, через день. Нас потом выгоняли на выкапывание этих бомб. Я трижды попал на выкапывание, но все прошло благополучно, а вот Кочергин из Херсона три раза ходил благополучно, на четвертый – погиб…

21 апреля нас выгнали из лагеря и погнали этапом к Балтийскому морю. Гнали много людей, колонной, но по дороге немцы «развлекались» – стреляли выборочно. Старались все больше в пожилых попадать.

Но до моря мы не дошли, остановились километрах в двадцати, в лесу, – дальше бои шли. Вдруг слышим – машины подъезжают. Точно, четыре машины американцев – представителей Красного Креста подъехали, начали разгружать. Те, кто мог ходить, брал 3-килограммовые пакеты с галетами, сухофруктами – в общем, всего понемножку. Тех, кто не мог, грузили в машину и увозили в госпитали. А мы пошли с дороги трупы наших товарищей убирать… А через некоторое время встретили наших красноармейцев. Они нас собрали, записали данные, накормили.

9 мая мы шли через город Порхим. Идем, вдруг слышим – Победа, Победа! Звуки выстрелов, все радуются, подразделение строится, а по полю – маки красные… Так я и узнал, что мы победили.

Домой я вернулся только через два года. Как полагалось парню моего возраста, отслужил в армии. Сначала, до декабря 1946 года – в Германии, а потом – во внутренних советских войсках, в Перми. Демобилизовался в феврале, домой попал в аккурат 8 марта. Первой меня увидела сестра младшая. Увидела, рот открыла, хотела, было, закричать, но я ей показал пальцем – тс-с-с, не кричи. Зашел в дом – тут кутерьма началась, обрадовались все…

Нина Новикова.

Новикова Н. А память не дает забыть… / Нина Новикова // За металл. – 2006. – 6 апреля. – С. 4.