Оккупационные будни.

Что такое «Компани»

К началу осени 1942 года войска оккупантов в массе своей (и немцы, и итальянцы) покинули наш город. Осталось охранное подразделение при городской комендатуре, жандармский пост и, естественно, городская украинская полиция. Последняя разместилась в большом здании в Старом городе на углу улиц Первомайской и Богучарской. Все эти подразделения, и в первую очередь городская полиция, должны были пресекать возможные в городе антиоккупационные выступления, выслеживать подпольщиков и карать их.

Еще летом зарегистрировали коммунистов, комсомольцев и евреев, и сразу же их заставили засыпать вручную взорванные плотины между Больничным, Школьным и Базарным ставками. Но повальных репрессий против этих категорий жителей пока не проводили. Обязали только проходить регулярную регистрацию в полиции. В то же время полиция арестовала и расстреляла старого коммуниста Туровского (два его сына, тоже коммунисты, в городе отсутствовали). А старика казнили. И почему-то его имя как жертвы оккупантов в нашей городской печати мне не встречалось. Но люди о гибели старого Туровского помнят до сей поры.

Евреев заставили нашить на одежду желтые шестиугольные звезды и обязали каждый день убирать улицы и туалеты около комендатуры, биржи труда, полиции и городской управы.

Стояла золотая осень – теплая, солнечная и тихая. Кто читал знаменитый роман Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», помнят, наверное, как проклинали наши бойцы эту надолго затянувшуюся погоду с синим безоблачным небом, позволявшую немецкой авиации каждый день, с утра и до сумерек, летать в небе и безнаказанно бомбить позиции наших войск.

Фронт ушел от нашего города очень далеко на восток, и мы, жители, почти ничего не знали конкретного о нем. Где идут бои? Это был главный вопрос, остававшийся без ответа. Как-то попалась в руки изданная на русском языке газетка (печаталась, кажется, в г. Сталино (ныне Донецк) под тенденциозным названием «Новая жизнь»), в которой сообщалось, что немецкая авиация производит массовые бомбардировки в треугольнике городов Павловск – Бутурлиновка – Калач. Это на левом берегу в верховьях Дона. Особенно тяжело было читать это сообщение, потому что город Павловск был родиной моих родителей. На обрывке немецкой газеты мы увидели фотографию немецких солдат, бегущих пригнувшись среди развалин домов. Подпись к ней, используя школьный запас немецких слов, перевели так: «Атакуют гренадеры. Впереди за руинами домов – река Волга». В другой немецкой газете была фотография: немецкий офицер обнимает красивую девушку в немецкой военной форме на фоне горящих нефтяных вышек. Из текста внизу можно было понять: «Встретимся в Баку!»

Тогда же, в сентябре, к нашей соседке по дому пришел пешком из Сталинграда ее племянник с женой и ребенком. Он рассказал, что Сталинград весь разрушен немецкими бомбежками и выгорел. Сгорел и деревянный домик, в котором он проживал с семьей. Но немцы их выпустили из города и разрешили добираться до города Сталино к родителям. Вот такой скудной была информированность населения о положении на фронте.

В то же время, у оккупантов существовало непреклонное убеждение, что сопротивление Красной Армии вот-вот будет сломлено: где-то далеко на Волге и на Кавказе. И Советскому Союзу, как они говорили, будет капут!

Немецкие боевые самолеты уже не летали над городом, как в первые дни оккупации. Но каждый день в северной стороне за городом, где за холмами пролегает Бахмутский шлях, летели с востока на запад, один за одним, низко над землей, трехмоторные грузопассажирские самолеты Ю- 52 (юнкерсы). Откуда-то жители узнали, этими самолетами немцы переправляют своих тяжелораненых солдат из Сталинграда в город Сталино, где, говорили, было много немецких госпиталей. Значит, немцев в Сталинграде бьют! Ведь каждый день – самолет за самолетом…

Но эти бои шли далеко, а в нашем городе разворачивались страницы оккупационных будней. И все больше и жестче вставал перед жителями вопрос: а как дальше жить, как кормить семью? Работы ведь никакой не было и не предвиделось в будущем, по крайней мере зимой.

На первых порах у входа в комендатуру выстраивалась очередь (преимущественно, женская, мужчины были на фронте или в эвакуации, а многие – уже в братских могилах…) за пропусками для того, чтобы уйти в тыловые оккупированные области – к родным либо знакомым, которых они оставили, уехав на работу в Донбасс. Там, около земли, легче было прокормиться зимой с детьми. И, получив пропуск, уходили из города.

Аза Николаевна Чехова, ныне ветеран труда, рассказывала мне, что ее мать (отец воевал под Сталинградом и погиб там) раздобыла тележку на двух колесах и с пятью (!) малыми детьми пешком добралась до Курской области – до тех мест, где через год будет грохотать сражение на Курской дуге. А сколько было таких семей!

Другие собирались небольшими группами (родственники, соседи) и уходили за сто-двести километров от города, чтобы у колхозников выменять одежду или обувь на зерно или муку. Выйдешь на дорогу за городом и видишь такую картину: по дороге едут немецкие автомашины, а сбоку дороги тянутся вереницами, катят коляски запряженные в них женщины, реже мужчины. Достать в то время двух- или четырехколесную тележку было большой проблемой. Рассказывали тогда, что хорошие коляски делают в Хацапетовке (это сейчас Углегорск), но стоят они дорого, не менее 1000 советских рублей.

А на городском базаре на все время оккупации укоренилась меновая торговля, в которой мерилом обмена был стакан. Стакан самосада-табака (очень дефицитный товар!) менялся на стакан перловой крупы, стакан крупы – на несколько штук свеклы или луковиц, и так далее, за точность сейчас уже не ручаюсь. Сахар вообще исчез из продажи, использовали сахарин, но он был только у оккупантов, а как у них купить или обменять? Дефицитными были швейные иголки, мыло (не говорю о туалетном, самое простое – хозяйственное). Совершенно исчезли спички, немцы пользовались только зажигалками. Наши слесари-умельцы делали зажигалки из пустых винтовочных патронов, но опять же, камушки для зажигалок надо было доставать только у немецких солдат.

Редкими и дорогими были на базаре картофель и молочные продукты. Из жиров – только подсолнечное масло, ясно, что тоже не дешевле. Так называемая «макуха» (все ли сейчас знают, что это такое?) сделалась лакомством. И очень дорогим и дефицитным товаром была кухонная соль.

Зачастую в рассказах о жизни наших людей в оккупации (не подкрепленных свидетельствами очевидцев о ней либо какими-то документами) делается акцент на бесправии населения и терроре полиции, выискивающей и уничтожающей непокорных. Советские правоохранительные органы после освобождения областей от оккупантов проводили большую и длительную работу по обнаружению военных преступников, прежде всего карателей и палачей. Но ни разу не приходилось мне читать о поиске, обнаружении и последующем наказании представителей оккупационных властей, конкретно занимавшихся работой по угону нашей молодежи на работы в Германию, например начальников немецких бирж труда в оккупированных городах.

Оккупанты вывезли из нашего города и района за весь период оккупации, есть сведения, около четырех тысяч человек – юношей и девушек – и заставили их работать на своих промышленных предприятиях, шахтах и в сельском хозяйстве, а также в быту домашней прислугой бесплатно и за скудное питание.

В нашем городе кампания по организации вывоза молодежи в Германию началась с создания биржи труда. Эта биржа разместилась в здании главной конторы металлургического завода (тогда оно было двухэтажным, а сейчас в нем, уже трехэтажном, находится управление металлургического комбината). Не помню, каким образом население города оповестили об обязательной регистрации на бирже труда. Но после этого полицейские, проверяя документы у людей, прежде всего обязательно смотрели отметку в паспорте о регистрации на бирже труда. С помощью такой регистрации оккупанты установили наличный контингент работоспособного населения, и в первую очередь молодых людей, пригодных для отправки на работы в Германию. Ни для чего другого эта немецкая биржа труда была не нужна, ведь фактически никакой работы в городе не было.

К сожалению, в памяти (и в городском музее также) не сохранилась фамилия первого коменданта города. Но начальника биржи труда видел много раз, помню его фамилию и звание. Это был майор Гантуш. Упитанный, флегматичный немец лет сорока. На биржу труда и обратно, а также в обеденный перерыв всегда ходил пешком в одиночку, с неизменной сигарой во рту. Когда началась работа биржи, в ней, конечно, появились уборщицы, и вот двое из них, женщины-родственницы, каким-то образом определили этого Гантуша к себе на квартиру.

Двухэтажные дома Новой колонии имели по четыре входа в каждом доме, каждый вход вел в две квартиры: одну на первом этаже, другую – на втором. В каждой такой квартире проживала семья. В военное время некоторые квартиры пустовали (жители эвакуировались), вот эти женщины и устроились весьма находчиво. Сами вдвоем проживали на втором этаже, а квартиру на первом отдали Гантушу, обеспечив ему уход, стол и какие еще заботы, я не знаю. Он им взамен – продукты, топливо и избавление от всяких проблем (уборщицами они, конечно, после этого уже не работали). Соседка этих женщин умудрилась еще похлеще распорядиться создавшейся квартирной ситуацией (об этом далее).

Сейчас вспоминаю и удивляюсь тому, что у Гантуша не было никакой охраны. А ведь он был важной персоной в городе. Вот эта персона и организовала отправку трех партий молодежи в Германию осенью 1942 года, как говорили, тремя эшелонами-10 октября, 13 ноября и 28 декабря.

Перед этим в городе и на самой бирже были расклеены немецкие плакаты на русском языке с фотографиями: наши парни стоят у станков и внимательно слушают мастера-немца в очках; пышущая здоровьем девушка в украинском наряде, такая благополучная, с белым ведром стоит около чистой ухоженной коровы; такая же милая девушка – у коляски с младенцем, а рядом с ней – ласковая немецкая женщина, мама этого младенца. Были и другие фотографии, непременно с чем-то завлекательным и благопристойным.

На кого-то из нашей молодежи эта пропаганда действовала, кто-то добровольно соглашался ехать в Германию, и самый первый эшелон жители так и называли -добровольный. Хотя, конечно, не все там были добровольцами, многих в Германию отправили принудительно.

Вот один пример «добровольности». Незадолго до войны наша соседка, вдова с детьми, вышла замуж за вдовца с дочерью. Муж перед войной умер, а его дочь осталась жить в семье у мачехи, выполняя всю домашнюю работу. Вот ее-то мачеха и «выдавила» в первый эшелон. Эта девушка именно добровольно поехала в Германию, так и сгинула там.

А вот другой пример. Красивый жизнерадостный юноша, Юрий Яхно (или Юхно?), окончивший десять классов перед оккупацией, жил с матерью. Экзальтированная, романтичная натура – записался добровольно в первый эшелон. Те, кого увезли первым эшелоном, успели написать домой, их открытки дошли до родителей. Юра написал домой: «Мы приехали в Австрию и сейчас любуемся красотами Вены». (!!!) Так и не возвратился домой. Говорили, что мать его умерла в одиночестве. Еще с этим эшелоном добровольно уехала новоколонская девушка Люба Барабанова, веселая и бойкая, о таких говорят «оторви да брось». Она в Германии вышла замуж за шахтера-бельгийца и на родину не вернулась.

А вот каким образом попала в Германию моя сестра, окончившая десятилетку семнадцатилетняя девушка. Она устроилась работать на уборке овощей в совхозе «Лиман», пропадала там с рассвета до сумерек. Денег им не платили, один раз только кормили бесплатно борщом, но без хлеба (хлеб свой брали), и разрешали после работы уносить домой немного овощей: капусту, свеклу, морковь. Она думала, и родители также, что как-то обойдется: вдали от биржи труда и городской суеты с полицией и проверкой документов.

Но однажды вечером, когда она, вернувшись с работы, ужинала при свете коптилки в летней кухне, пришел полицай с винтовкой и, заслонив собою дверной проем, потребовал паспорт. «Почему не зарегистрировалась на бирже труда?» – «Еще не ходила», – был ее ответ. Полицай спрятал паспорт в карман и сказал, чтобы сестра пришла за ним на биржу труда. А там ее сразу вносят в список для отправки на работу в Германии, беглый медицинский осмотр – и все! Куда денешься? Если где-то скроешься, родителей изобьют в полиции и сгноят в тюрьме.

Вот вам и добровольный эшелон! От моей сестры мы успели получить из Германии одну открытку, в которой она сообщила, что работает в гальваническом цехе завода фирмы «Рейн металл, Борзиг» в городе Зоммерда близ Эрфурта. Возвратившись домой в сентябре 1945 года, рассказывала, что работа была тяжелой и монотонной, кормили скудно, легче стало лишь летом 1944 года, когда разрешили на выходной день ездить работать на полях у немецких фермеров (Бауэров), где можно было есть картофель и овощи.

Помните исторический эпизод, когда молодогвардейцы в Краснодоне сожгли биржу труда вместе с документами и списками молодежи, подготовленными для отправки в Германию? В нашем городе не было организации, подобной «Молодой, гвардии», да и трудно было бы сжечь массивное каменное здание главной конторы завода, в то время немецкой биржи труда. Разве что только взорвать…

Не так-то много молодежи ехало добровольно в Германию, единицы, не более. Большинство ехало под угрозой расправы над ними и их семьями. Так были отправлены на работу в Германию миллионы юношей и девушек, как будто молодую горячую кровь выкачали из живого тела Родины. В нашем городе разрушения и террор не могут сравниться по значимости с массовой принудительной отправкой в Германию – работать там на их победу в их грабительских войнах.

Итак, в городе обустроились оккупационные организации: военная комендатура, биржа труда, полевая жандармерия и городская полиция, городская управа. Вдруг в конце августа – начале сентября мы увидели, что немцы «заселяют» пустовавший до той поры Дворец пионеров на площади Карла Маркса. Привезли кровати, тюки с бельем, матрацы и подушки, столы и стулья и т.п. В сухую погоду все это добро лежало на площадке около здания (где сейчас мемориал погибшим металлургам, и сожженным фашистскими оккупантами гражданам), ожидая приведения в порядок помещений.

И мгновенно украли часть одеял! Немецкие жандармы ходили по дворам и квартирам нижней части Новой Колонии (где сейчас АЗС и медсанчасть комбината) в поисках их. А одеяла, надо сказать, у немцев были добротные, шерстяные. Я стоял у одного дома и смотрел, как ходят жандармы от дома к дому. Вдруг в мою спину уперлось что-то твердое. Обернулся – и обомлел! Сзади стоит огромного роста жандарм. Как он неслышно подошел? Сапоги-то на нем кованые. Эти жандармы носили обычную солдатскую форму, но на грудь вешали на такой цепи большую бляху в форме дуги от плеча до плеча с огромным орлом со свастикой и надписью по всей дуге «Фельджандармерия» («Полевая жандармерия»).

«Вег!» – тихо, но с угрозой сказал он мне, и я кинулся бежать прочь. Немецкие слова: вег (прочь!), лос (долой отсюда!), капут (конец, гибель), шайзе (дерьмо) – были первыми словами немецких оккупантов, усвоенными жителями города.

Украденных одеял немцы так и не нашли. Но это, несомненно, было делом рук нашей новоколонской, так называемой, братвы: ребят-подростков, лихих, смелых и предприимчивых. О них еще придется упоминать, говоря об оккупации.

А в городе стали говорить, что во Дворце пионеров у немцев находится «Компани». В переводе с немецкого – сообщество, деловое содружество или соучастие. Недавно «ЗМ» публиковала материал, в котором сообщалось, что во Дворце пионеров у немцев было казино. Без объяснений, из какого источника получены такие сведения. Заводской и городской музеи также не имеют информации, что было во Дворце пионеров во время оккупации. Я уверенно заявляю: то, что было во Дворце пионеров, немцы называли «Компани». Но что это было, не знаю. Не могу ответить. Какое-то закрытое заведение, не видно было, чтобы входили-выходили какие-либо посетители, и не доносилась из окон никогда музыка. Не наблюдалось никакого вечернего оживления. И потом, если это было увеселительное заведение, пусть даже казино, вокруг него непременно должны были вращаться женщины. Ничего этого не было! По крайней мере, мы, вездесущие мальчишки, не видели и от взрослых ничего похожего не слышали. К тому же, женщины особого поведения были у жителей города на виду. Все знали, кто из них стал сожительницами немецких офицеров из комендатуры, кто торговал собой. Но с этой Компании они связаны не были.

Я хорошо помню начальников Компани. Их было двое. Почему хорошо помню? Дело в том, что одна весьма предприимчивая женщина, наша соседка по Новой колонии (выше уже упоминал о ней), сумела так устроиться с жилплощадью, что обе квартиры – на верхнем и нижнем этажах – стали принадлежать ей единолично. На втором этаже она проживала со взрослой дочерью, сыном и внуком (его отец, старший сын этой женщины, давно развевшийся с женой, был на фронте). А на первом этаже она устроила своего рода пансион, в котором (уж как она это делала, через кого, может быть через Гантуша, который жил в квартире напротив) и поселила немецкого офицера, первого начальника Компани. И, как тогда говорили, «шикарно» обставила эту квартиру-пансион: зеркальный шифоньер, двуспальная кровать с никелем, пианино (!), красивые стулья… Откуда такая обстановка у небогатой вдовы? Тогда она говорила, что это немцы привезли.

Особо роскошным приложением к такой обстановке стала в пансионе дочь хозяйки. Девушка училась в Харькове в институте (возможно, в университете), возвратилась домой к матери осенью 1941 года (через полмесяца немцы оккупировали Харьков). Она была красива украинской женской красотой: чернобровая и темноглазая, белолицая, стройная. Да еще и сносно владела немецким языком. Каким-то образом мать ее уберегла от всяких мобилизаций до оккупации и от биржи труда (это тоже искусство!). Но пожертвовала ею, сделав ее, а не себя, хозяйкой квартиры-пансиона для немецкого офицера, начальника Компани. Неужели эта опытная женщина не представляла, что в той ситуации дочь непременно станет любовницей офицера, тем более молодого офицера.

А офицер попался непростой – имел дворянское звание барона! Вот так мы увидели живого барона. Я не запомнил его имени и офицерского звания. Арийского в нем ничего не было: высокий, черноволосый, носатый и с длинными журавлиными ногами. Он пробыл в должности начальника Компани недолго, причем по своей вине. По вечерам на квартиру к барону приходили в гости немецкие офицеры из комендатуры, играли на пианино, пили шнапс, танцевали с молодой хозяйкой квартиры.

Однажды, ближе к полуночи, мы услышали громкие голоса и немецкую брань (осень стояла очень теплая, наши окна на втором этаже были открыты настежь). Бросились к окнам. Полная луна заливала своим ярким светом площадку перед домом, а весь проулок в тени домов и сараев был, наоборот, темным, даже черным. И в этой черной тени смутно угадывалась группа немецких офицеров, которые громко и возбужденно бранились. И вдруг яркая желтая вспышка полыхнула в тени. Раздался выстрел, наступила тишина, затем кто-то побежал в дом к телефону. Быстро приехала автомашина с красным крестом (немецкая, конечно) и вскоре еще легковая. О чем-то немцы еще погалдели между собой и вскоре разъехались.

Утром мой товарищ, брат этой девушки, сказал, что барон приревновал одного офицера-гостя к девушке, они вышли на улицу объясняться, и там барон выстрелил офицеру в живот. В наказание барона отправили воевать на Восточный фронт. Это было весьма серьезное наказание!

Довольно быстро появился новый начальник Компани, он тоже поселился в этой самой квартире – гауптман (капитан) Гельмут. Этот был полная противоположность барону. Красивый, черноглазый, стройный, приветливый (даже с соседскими женщинами). Не было видно в нем по отношению к нам, оккупированным жителям, немецкого чванства, которым были напитаны многие оккупанты.

Красивая молодая хозяйка квартиры, красивый жилец – и получилось не просто сожительство, получилась любовь. Это вскоре подтвердилось. А вот последствия этой любви оказались непредвиденными. Но это уже другая история.

Вспоминая оккупацию и этих немецких офицеров, начальников Компани, приходится удивляться, как удавалось им, молодым и здоровым, отбывать военную службу не в окопах и атаках, а очень далеко от фронта. Тот же гауптман Гельмут… Где- то фронт, а у него в тылу – сытая жизнь, комфортабельная квартира, красивая любовница, и никакой опасности! Вот уж верно говорят: кому война, а кому мать родна. На протяжении многих лет я неоднократно пытался осмыслить и понять, что такое было Компани? И только лишь в семидесятом году догадался спросить об этом у В. Литвинова (я писал о нем ранее в статье-воспоминании «Дом на площади»), он ведь проживал в доме напротив Дворца пионеров и был соседом И. Пивоварова, бургомистра города. Литвинов мне ответил не задумываясь: «Это был дом отдыха летчиков». Тогда я удовлетворился этим ответом. Уже давно Литвинова нет среди нас, а вот все время думается: причем здесь летчики? Неужели для них не нашлось иного, более красивого, места, чем наш Алчевск, в котором главным предметом пейзажа был завод с трубами и домнами (правда, пока в оккупацию завод не работал, пышно разрослись деревья и кустарники, воздух сделался чистым, как в деревне). К тому же, немецкий военный аэродром, самый большой, располагался в г. Сталино. Зачем же было летчиков возить на отдых в Алчевск? И в то же время, весь реквизит – кровати, постельное белье, столы и другая мебель – говорил о том, что во Дворце пионеров было какое-то общежитие, если не летчиков, то иных офицеров. Почему там проходила какая-то неприметная жизнь? Почему в поисках украденных одеял обходили дома немецкие жандармы, а не полицаи из только что созданной городской полиции? И никогда не упоминались связи наших молодых женщин с обитателями Компани. Чтобы не было возможности установить контакты с ее обитателями?

Невольно сейчас прихожу к выводу, что не казино было в здании Дворца пионеров и не дом отдыха. Скорее всего, там располагались какие-то закрытые курсы, может быть даже школа для агентов Абвера или немецкой военной разведки. Наверное, сущность Компани так и останется невыясненной. Возможно, разгадка ее хранится в секретных документах НКВД.

Вот такими были они, оккупационные будни… Кто-то устраивал себе сытую жизнь, заглушая патриотические чувства (если они у него были). А кто-то, и таких, конечно, было большинство, в этой жестокой кровавой войне погибал сам, терял близких…

В Старом городе уже нет маленького домика (находился напротив бывшего управления треста «Алчевскстрой»), в котором жила с сыном учительница начальных классов Мокрицкая. Помню ее сына Анатолия – коренастого крепкого юношу. В 1941- м его мобилизовали в армию, а в мае 1942 года в чине лейтенанта он погиб в бою. Известие о смерти мать получила еще до оккупации города. И еще на протяжении скольких-то лет маленькая суетливая женщина, оставшаяся в совершенном одиночестве. тянула свою безрадостную жизнь.

Специалист-строитель нашего завода И. Мясников уехал в эвакуацию, оставив в Алчевске жену и двух маленьких девочек. Он вступил в Уральский добровольческий танковый корпус и погиб летом 1943 года в бою на Курской дуге под Прохоровкой.

Работники метзавода Тихон Бухтияров и его сосед Листопад могли бы уехать в эвакуацию. Но пошли добровольно в Красную Армию и погибли на фронтах грозовым летом 1942- го. Остались вдовы, дети. И таких примеров можно привести очень много. Фамилии погибших металлургов (только металлургов!) запечатлены на памятных стелах. 800 человек!

В конце золотого сентября 1942 года пошли мы собирать колоски на сжатом поле: мой отец со своим земляком Березковым и я, мальчишка двенадцати лет. Колосков не собрали, утомились, сели отдыхать сбоку железнодорожной насыпи вблизи Церковного разъезда. Взрослые переговаривались между собой о том, как жить дальше. К этому времени Березков уже получил извещение о гибели на фронте сына. Сын был журналистом дивизионной газеты, и после гибели его товарищи сообщили в письме отцу, что сын погиб в бою во время атаки, сидя на танке вместе с десантниками.

Зимой 1942-43 годов (в оккупацию) старый Березков умер от голода и от горя… Но тогда, сидя на насыпи, он спрашивал у моего отца, где находится фронт, смогут ли возвратиться наша армия и советская власть? Мы оказались в глубоком немецком тылу, и этим пожилым мужчинам трудно было даже представить, что советская власть вернется…

С насыпи было видно далеко-далеко. За стерней, где-то в долинах за буфами, лежали села – Елино, Лозовая, Павловка. Петровка, а далее (его уже было не видно) тянулся Бахмутский шлях… С востока на запад летели и летели поодиночке немецкие трехмоторные Ю-52 с тяжелоранеными немецкими солдатами. Из-под Сталинграда… Значит, били их там. Наша армия. Но это было так далеко от нас…

Николай Микулин

За металл. – 2007. – 12 апреля, 19 апреля. – С. 5.