О героях – кавалеристах 1
Хотя нападение гитлеровской Германии на Советский Союз и было неожиданным, так как существовал пакт о ненападении, советский народ, конечно, знал, что большая война будет. Только неизвестно с кем (с гитлеровской Германией или с милитаристской Японией) и как скоро…
И людей готовили к войне. Уже в младших классах школы ученики сдавали так называемые «нормы» на право носить значки БГСО (будь готов к санитарной обороне), далее – ГСО (готов к санитарной обороне), БГТО (будь готов к труду и обороне) и ГТО (готов к труду и обороне, это уже в старших классах). И мы, тогда еще третьеклашки, уже знали и боевые отравляющие вещества, и устройство противогаза, и зачем надо накладывать шины при переломах, и как делать простейшие перевязки, и многое-многое другое.
Все мальчишки хотели служить в армии. Я не могу говорить о девушках: не знаю, чего хотели они в предвоенные годы. Но во время войны наши девушки проявили себя стойкими и отважными бойцами на фронте и в партизанских отрядах, подпольщиками и медсестрами. А мы, мальчишки, мечтали стать летчиками, танкистами и, конечно, моряками, в подтверждение чего делали на ладони татуировки якоря. Но не помню, чтобы кто- то из нас хотел стать кавалеристом. Воспеванию подвигов кавалеристов в гражданскую войну уделяли довольно много внимания (один образ Чапаева на коне с шашкой в руке, запечатленный в памяти миллионов, чего стоил!), однако в военных событиях до начала Великой Отечественной кавалерия участия практически не принимала: ни в боях на Хасане и реке Халкин-Гол (там действовала только кавалерия братской Монголии), ни в войне в Испании, ни тем более в боях с Финляндией. И упоминание о кавалерийских подвигах и атаках касалось исключительно конницы Буденного с участием Ворошилова. Не назывались имена заслуженных кавалеристов гражданской войны: Миронова, Примакова с его червонными казаками, весьма скупо сообщалось о Котовском. Только – конармия Буденного с Ворошиловым.
И появилась, и стала популярной песня «Тачанка». Сейчас с улыбкой вспоминаешь ее слова: …о буденовской тачанке в небе летчики поют…» Даже летчики поют о тачанке, надо же! «…Пулеметная тачанка – все четыре колеса!»
Но была и главная песня о кавалеристах, ее часто транслировали по радио в исполнении Краснознаменного ансамбля песни и танца под управлением Александрова. К сожалению, мелодию песни на газетной странице не воспроизвести, в вот слова были такими:
Выезжают конники шляхом каменистым,
В стремени привстал передовой.
И поэскадронно бойцы-кавалеристы,
Натянув поводья, вылетают в бой.
Эх, в бой за Родину, в бой за Сталина!
Боевая честь нам дорога.
Кони сытые бьют копытами.
Встретим мы по – сталински врага!
Ордена недаром да нам страна вручила.
Это помнит каждый наш боец.
Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов,
Мы готовы к бою, Сталин, наш отец!
В своем родном городе мы впервые увидели кавалеристов поздней осенью 1941-го. Смутная это была и тяжелая пора! Фронт установился по линии железнодорожных станций Чернухиио – Сентяновка… Остановились наши заводы: и металлургический, и коксохимический.
Оборудование было демонтировано и эвакуировано на восток страны. Уехали и специалисты, и городские партийные и советские работники с семьями, и городская милиция… Уехало большинство еврейских семей. Но основная масса жителей и рабочих осталась в городе (эвакуировали только по специальным спискам).
На кагатах (заглубленных в землю хранилищах овощей и других продуктов, располагавшихся на Жиловке) распродали без продуктовых карточек хранившееся там зерно и овощи. А с внешних складов метзавода (над нынешним тоннелем) разрешили увозить уголь (но попробуй вывезти: за подводу просили либо 100 рублей, либо буханку хлеба, либо пачку махорки – такая вот такса была!).
На какое-то время в городе установилось безвластие. Жители открыто расхищали из учреждений столы, стулья, шкафы и т.д. Обыскивались пустые квартиры, покинутые специалистами. Помню, как шла по улице группа девочек-подростков со Старой колонии. Встречная женщина спросила их: «Куда идете, девчата?» – «Грабить идем!» – отвечали те со смехом.
Электроосвещения уже не было. Ночью город погружался в темноту, только на горизонте, на северо-востоке, непрерывно был виден багровый свет – горели бурты угля на шахте им. Лотикова (чтобы не достались врагу).
На правой стороне улицы Горького, перед тоннелем, находится автошкола. В то время там был городской военный комиссариат, около него на улице стояла в течение многих дней, прямо скажем, туча народа, мужчин: шел призыв в армию всех оставшихся без работы и не эвакуировавшихся. Фамилии многих из них спустя десятилетия будут увековечены на стелах мемориала павшим в боях металлургам…
«Глубокой осенью 1941 года наша Родина переживала и в военном, и в экономическом отношении самые трудные дни» – это строки из «Истории Великой Отечественной войны», изд. 1965 г., том 2, стр.160. Воинских частей в то время в городе не было. И вдруг откуда-то, из-за поселка Парижской Коммуны (ныне Перевальск), по булыжной дороге стала выходить и втянулась в город бесконечная вереница кавалеристов.
Стояла пасмурная погода (начало ноября), непрерывно моросил мелкий холодный дождь. Всадники двигались медленным усталым шагом. Не строем, а порознь, накрывшись намокшими плащ-палатками. Иногда проезжали подводы, на некоторых лежали раненые, белели бинты, сидели медсестры под мокрыми плащ-палатками. Аллюром вдоль вереницы всадников проскакал кто- то из командиров в черной бурке (впервые я тогда увидел бурку, ранее мы видели ее только на коробке папирос «Казбек»). Ни тачанок с пулеметами, ни пушек у кавалеристов не было. Мимо нашего базара – вверх к железобетонному мосту над железнодорожными путями – уходили они в сторону Ворошиловграда долго под дождем, под сумрачным небом.
Кто были эти кавалеристы? Почему уходили в тыл так неторопливо? Из памяти увиденное не стиралось, а ответа не находилось. И «История ВОВ» об этом не сообщала. В книге «Фронтовой дневник» советский писатель Виталий Закруткин рассказывает, как героически сражались советские кавалеристы, сдерживая немецкое наступление на Краснолучском направлении в районе знакомых нам населенных пунктов Красный Кут и Фащевка (Закруткин был в 1941-м на Донбассе – в районе боевых действий). В «Истории ВОВ» только упоминается, что в Донбассе находились две кавалерийские дивизии, но об их действиях нет сведений и номера их не указываются.
И все же спустя десятилетия нашелся, наконец, четкий ответ на вопрос, кто же были эти кавалеристы, зачем и куда проходили через Алчевск. Маршал Советского Союза И. Х. Баграмян в книге воспоминаний «Так начиналась война» (Издание политической литературы Украины, 1984 г., стр. 368-390) пишет, что 2-й кавалерийский корпус в составе 5-й и 9-й кавалерийских дивизий по просьбе Сталина (именно по просьбе, подчеркивает Баграмян) к командующему Юго-Западным фронтом маршалу Тимошенко должен был быть выведен из боев и переброшен по железной дороге в район г. Серпухова – для оказания помощи участникам обороны Москвы. Маршал Тимошенко, конечно, удовлетворил эту просьбу (хотя и с неохотой, как пишет Баграмян, так как ослаблял этим Юго-Западный фронт), указав, что «… 2-й кавалерийский корпус семнадцать дней вел беспрерывные бои и нуждается в пополнении боевого состава». Вот этот 2-й кавалерийский корпус и уходил с фронта через наш город на пополнение и переброску под Москву, где его ожидали тяжелые бои. И слава.
Уже 27 ноября 1941 г. он получил звание 1-го гвардейского кавалерийского корпуса и позже громил оккупантов в районах Серпухова, Каширы, Узловой, а потом сражался под Юхновым и Вязьмой. Командиром его был генерал-майор П. А. Белов (об этом см. в «Истории ВОВ», 1961 г., том 2. стр.256, 264). Повторю, в памяти осталось хмурое ненастье, усталые намокшие всадники… А ведь ехали герои!
Больше никогда кавалеристы не заходили в Алчевск. Но спустя год и три месяца в окрестностях города они поистине героически сражались против немецких оккупантов.
Новый, 1943-й год начался морозами и снегопадами. Разгромленные на Верхнем Дону итальянские войска прошли через город в декабре, когда снега у нас почти еще не было. А в январе по заснеженным городским улицам шли, вернее, бежали, румыны. Бежали, разгромленные под Сталинградом. И днем, и ночью. Легко одетые и обутые в шинелишки и ботинки, засунув голые руки в рукава, торопливым шагом они шли за своими каруцами (подводами). Саней не было, и колеса подвод громко «визжали» по обледеневшему снегу. Так и стоит в глазах – темная морозная ночь, по улицам торопливо семенят румынские солдаты, скрючившиеся от мороза… А подводы визжат и визжат в ночной тишине. Завоеватели…
Но фронт был где-то далеко, и оккупационная жизнь шла без перемен. Люди мололи кукурузу (у кого была), на самодельных мельничках. Некоторые пребывали в ошеломлении, так как кормильцы, отправившиеся в восточные районы выменивать зерно, остались за линией перешедшего в наступление фронта. Как выживать?.. Многие так и замерзли в затаенном ожидании и с вопросами, что будет дальше? Увидят ли они своих родных, уехавших в эвакуацию или ушедших на фронт?.. Придет ли освобождение с востока?..
В морозное солнечное февральское утро 1943-го мы услышали на востоке слабое громыхание. Замерли… Что это? Неужели орудийная канонада? Мы уже слышали ее в январе 1942 – го, когда наши войска пытались освободить железнодорожную станцию Дебальцево. А теперь – с востока… С каждым днем канонада усиливалась. Это был уже не тихий отдаленный гул, а отдельные раскаты (попробуйте произнести тихо про себя: гу-гу-гу, гу-гу-гу)…
Числа 12-го или 13-го (потом станет понятно, почему я называю почти точную дату) за горизонтом – на востоке — внезапно послышались звуки сильного боя, которые, не ослабевая, смещались на юго-запад. А на следующий день пальба уже гремела на западе – в стороне Дебальцево.
Ах, какая паника поднялась среди городских оккупационных властей! Побежали из города и комендатура, и полиция во главе с палачом Нестеренко, и пресловутое «Компани», бургомистр, и еще кто-то вместе с ним. (Я уже рассказывал о немецкой организации «Компани», но напомню, как начальник ее гауптман Гельмут силой оторвал руки матери от красавицы-дочери, , ставшей его любовницей, втолкнул ее в автомашину и укатил из города. Валентина Герасимечко дала о себе знать родственникам только через двадцать лет из… Канады!). Оккупационные власти вынуждены были бежать из города по шоссе на Кадиевку (Стаханов), так как прорвавшиеся через фронт советские кавалеристы (из разговоров немецких солдат) захватили станцию Баронскую, тем самым прервав железнодорожное движение на Дебальцево и далее. В синем морозном небе с грозным гулом прошли на запад звенья советских бомбардировщиков… Вскоре донеслись звуки мощных взрывов: скорее всего, бомбы сбрасывали на застрявшие немецкие эшелоны.
Город заполнился немецкой солдатней, уставшей и завшивевшей. Говорили, что отступают с Донца. Расселились по квартирам, в частности на Новой колонии. От них мы узнали, что освобожден Ворошиловград. Вид у солдат был совсем не такой бравый, как летом 1942-го. Однажды моя мать принесла, по их просьбе, в комнату, где они ночевали, горячую воду: один пьяненький солдат плакал и жаловался (а я слышал): «Матка! Ферштеест (понимаешь) – Сталинград? Ферштеест? О, Сталинград! Филь (много) людей, филь машин – аллесамт (всем вместе) – капут (конец, смерть)!» Мы не знали тогда, что целая немецкая армия была разгромлена и остатки ее сдались в плен нашим войскам в Сталинграде. Вот вам и «филы» людей и машин для всего вермахта.
Бои вокруг юго-западной окраины нашего города гремели не смолкая. Грохот перекатывался с юго-запада на запад и обратно. Однажды в один из горячих дней вдруг, перепугав скопившихся на улицах немецких солдат, стремительно бреющим полетом промчался над Новой колонией советский бомбардировщик – двухмоторный, двукилевый, с красными звездами на крыльях (такого мы ранее не видели). И где-то за шлаковой горой сбросил бомбы – там была дорога из Алчевска на Дебальцево. («Знатоки» из местных заявили, что это был английский самолет: мол. самолетов такой конструкции в Красной Армии нет. А был это наш бомбардировщик «Петляков-2», иначе – ПЕ-2. Но ведь мы и представить себе не могли, какой сильной и мощной стала Красная Армия!)
Мы ожидали, что город вот-вот освободят. Но не смогла тогда, в феврале 1943-го, Красная Армия принести нам свободу от оккупации. Бои на юго-западе и западе постепенно затихали. Последнее, что помню, это как немецкие самолеты взмывали над линией горизонта, за терриконом шахты (за которой был нынешний Перевальск), затем пикировали. И доносились взрывы…
Потом бои прекратились совсем. Фронт стабилизировался вблизи Алчевска – по линии железной дороги Родаково – Лихая. Немецкие солдаты ушли. Опять появилась комендатура.
О кавалерии ничего не было слышно. Говорили, что в местах боев лежат в снегу не погребенными наши погибшие кавалеристы и убитые лошади. Помню, соседки, взяв саночки, отправлялись пешком под Городище и Адрианополь и снимали с убитых верхнюю одежду: шинели, ватники, валенки или сапоги… Не надо их осуждать – время было суровое и голодное, а теплую одежду можно было обменять на кукурузу и подсолнечное масло, чем поддержать детей (мужья были на фронте и погибали в боях). Так вот, эти женщины по возвращении «авторитетно» заявляли, что против немцев сражалась монгольская конница (!), то есть имелась в виду кавалерия дружественной Советскому Союзу Монгольской народной республики. Про эту кавалерию маршала Чейбалсана мы наслушались по радио в 1939-м, после победы над японцами на реке Халкин- Гол.
«Как? – удивлялись собеседники.- Почему монгольская?» «А они, – отвечали женщины, – все узкоглазые и в погонах!» Откуда же было нам, оккупированным жителям, знать, что в Красной Армии с января 1943 года были ведены погоны? А почему узкоглазые?
В течение многих дальнейших лет не приходилось слышать что-либо о кавалеристах, сражавшихся в начале 43-го в окрестностях Алчевска. Как они сражались и какое это было воинское соединение? Послевоенные годы ясности не внесли. Мы работали, учились, восстанавливали страну. Но сейчас не об этом.
Воспоминания о кавалеристских боях затихли в моей памяти. Тем более, что и моя учеба в Москве, и работа после института в Ташкенте (Средняя Азия), в местах очень отдаленных от Донбасса, не давали ни пищи для размышлений, ни новых сведений. Да их, сведений, и не было вовсе… Но вдруг (случается же такое!) судьба подарила мне необыкновенную встречу.
Во второй половине декабря 1954- го я был командирован из Ташкента в Москву – на авиационный завод Ильюшина, знакомиться с передовой технологией. И полетел я на собственном, принадлежавшем нашему авиационному заводу им. Чкалова, где я работал, самолете ЛИ-2 (таких грузопассажирских самолетов было у завода несколько, использовали их для доставки срочным порядком разных узлов, чтобы не сорвать план сборки новых самолетов).
Пролетели мы над бесснежными аральскими пустынями и приземлились в Куйбышеве (ныне Самара) для дозаправки. Лететь бы дальше, а Москва не принимает: там метели, аэропорт закрыт. Посадили наш самолет на аэродроме авиационного завода Туполева, поселились мы в какой-то их гостинице почти у взлетной полосы. Прямо под окнами стоял секретный тогда реактивный бомбардировщик ТУ-16 (через два года из него сделают знаменитый советский пассажирский самолет ТУ-104).
От нечего делать поехали в город, посмотрели – ничего особенного, архитектурными ансамблями город не блистал. Вечером в гостинице играли в домино (было кроме меня еще двое командированных) и ругали погоду. Во второй вечер вынужденного ожидания экипаж самолета поставил на стол фляжку со спиртом и нехитрую закуску. Разговорились. Командир экипажа был рослым, полным собственного достоинства мужчиной, которого пилоты звали капитаном. Запомнился мне этот капитан Сорокин вот почему.
Во время разговора он вдруг спросил: «А ты, салага, откуда родом?» (Мне было тогда 24 года, и хотя на заводе я работал уже старшим мастером, подобное обращение сорокалетнего авторитетного командира летного экипажа не обидело. Он, конечно, обратил внимание на присущие нам, выходцам из Украины, мягкое произношение буквы «г» и «шо» вместо «што»). Ответил, что из Донбасса. «А откуда из Донбасса?» – «Из города Ворошиловска, Алчевска…» Он оживился: «Так я ж там воевал!».
Далее последовал рассказ, который дословно я передать, конечно, не смогу, а изложу содержание.
Николай Микулин.
Продолжение следует
За металл. – 2008. – 19 июня. – С. 4.