Там, где я не был

Пафосно-романтические бои бывают лишь в кино. Ведь когда близко видишь стреляющего в тебя врага, следы от пуль, где-то внутри тоскливо защемит и думается суетливо: «Почему я, почему со мной?.. Я жить хочу…». И еще: «Вот она какая, настоящая смерть. Глупая…». А может, в горячке и не подумается ничего или придут мысли о чем-то другом. Правда, мандраж со временем немного проходит, уступая место бдительности, осторожности и внимательности в деталях. Мой собеседник, бывший командир отделения АГС-ников, заместитель командира мотострелкового взвода в малоизвестной карабахской войне, наверняка подобное состояние испытал на себе. Хотя не представляю, что делать солдату, брошенному в межнациональную бойню, где у каждой стороны своя правда. Послушаешь одного – он прав, послушаешь другого – тот. А потом вспомнишь Устав и понимаешь: правы те, кто с тобой в одной форме.

Быть может, кому-то его рассказ покажется шокирующим: подобные жутковатые темы любой военной эпопеи публицисты обычно стараются осторожно обойти. Потому как речь пойдет о том, о чем в конце 80-х не рекомендовалось думать.

В мае 1987-го два наших спецвзвода спецчасти внутренних войск, дислоцировавшейся в алтайском Бийске, экстренно перебросили в Новосибирск в часть подготовки сержантского состава. Кроме нас, там никого не было. Здесь мы прошли ускоренную, скорее усиленную, подготовку: спали в прямом смысле на автоматах, ели покрытое плесенью, совершали по ночам марш-броски и огневые учения, а вернувшись под утро, жили в обычном режиме. Когда время подготовки, по мнению отцов-командиров, прошло, нас построили на плацу, где мы получили сержантское звание (причем все), однако о дальнейшей службе не было сказано ни слова. Потом дали сухпаек, довольно приличный по тем временам: шпроты, сгущенное молоко, чипсы, без оружия загрузили в самолет, который через несколько часов приземлился в какой-то предгорной местности.

Условия службы выглядели сурово, но терпимо. Расположились в каких-то бараках – воинской частью там и не пахло. Затем получили новое оружие, как отечественного, так и импортного производства. В принципе все, что было на тот момент на вооружении мотострелковой роты: пулеметы, противотанковые гранатометы, автоматические гранатометы на станке, снайперские винтовки Драгунова. Вот тогда только нам объяснили: «Ребята, вы в Степанакерте. Задача, поставленная перед вами, – гасить конфликт, который уже разгорелся». Но, откровенно говоря, конфликта как такового не было, хотя военные там уже присутствовали. Позже стало понятно: наша задача – просто провоцировать конфликты.

Чем конкретно мы занимались? Как вы думаете, почему ребята из спецвзвода дали три подписки о неразглашении военной государственной тайны: одну на время службы и две (в Новосибирске и Степанакерте) пожизненные? Официально мы выполняли функции контроля паспортного режима, а на деле производили зачистки. Сегодня мы «чистим» к примеру, армян, а завтра – азербайджанцев. Существовал неписанный приказ: свидетелей не оставлять, и мы его исполняли. Нам в открытую сказали: «Если вас бьют, то и вы должны бить». Кого? Гражданское население. Срабатывало основное правило бойни: если не ты, значит – тебя. Потому и бытовало выражение: «Паспортный режим начинается с подствольного гранатомета». Иногда «чистим» армян и делаем вид, что мы – азербайджанцы. Как правило, проводились такие операции ночью и молниеносно. Отстрелялись, утром приходим: «Видите, это они, такие-сякие…». Они несколько дней лупят друг друга, потом приходим мы и всех мирим. Оружия, кстати, у них было валом, вплоть до зенитных комплексов. Кто-то же их снабжал?

Было и такое. Заходим во двор. Стоит армянин, снимает золото с убитой жены: «Хороните ее. Вы убили, вы и хороните». Мы хороним, а иногда и его тоже.

Случаев мародерства старались не допускать. Правда, один прапорщик все-таки «отличился». Над ним устроили полевой трибунал и дело закрыли. Но любая война – всегда насилие и мародерство. Помимо нас, были и десантники, но они проходили походным маршем, хотя им доставалось, честно говоря, за нас. Советские войска в городах массовых погромов вообще отсутствовали. Был у нас один снайпер, винтовка выше его…Много ребят спас. Насчет жестокости, так это было уже пройдено в Афгане, затем отработано в Чечне. Он первого бил в ногу, к нему ползут спасать, а он их – в голову….

От всего мира мы были отрезаны в прямом смысле слова. За радиоприемник, а тем более фотоаппарат, можно было загреметь под трибунал. К тому же особисты постоянно «копали». По правде сказать, всерьез их никто не воспринимал, а они откровенно побаивались. Наверное, потому их так часто меняли.

Потери с нашей стороны были минимальны – за три месяца из роты 5-6 человек. Отправляли домой в «цинке», мол, машина придавила или еще что-нибудь в этом роде придумывали. Самострелов не было, раненых, если что-то серьезное, отправляли на «вертушке», и больше мы их не видели.

Короче говоря, беспредел был полный, и его творили мы. Как всадники апокалипсиса несли зло. Непонятно, кто нами руководил, но руки у этого человека по локоть в крови. Капитан роты подчинялся непосредственно особисту, а тот напрямую Москве (министром обороны тогда было известный по событиям августа 1991-го Д. Язов), когда увольнялись в декабре 1988-го, нам еще раз напомнили о подписке: «Ребята, спасибо вам. Но, поймите, это внутренний конфликт, и если хотите нормально жить, лучше молчите». А по военному билету я вообще там не был…

Сейчас войны в Нагорном Карабахе нет. Мира – тоже. Перестрелки на границе идут регулярно. Значительная часть территории Карабаха – буферная зона. С одной стороны – азербайджанские военнослужащие, с другой – армянские. Снайперские точки. Вечное напряжение.

Россия, являясь международным посредником, пытается сохранять нейтралитет. Но для успешного посредничества нужно, чтобы сами конфликтующие стороны нашли компромисс. Но не выходит: Нагорно-Карабахская республика при поддержке Армении заявляет о своей независимости, Азербайджан требует возвращения оккупированных земель. Лежат на воображаемых чашах весов два казенных дипломатических словосочетания – «территориальная целостность» и «право на самоопределение». И ни одно из них не перевешивает.

…Дальновидные люди говорят: чем дальше будет идти глобализация, тем больше вероятность проявления новых маленьких государств. Когда все кругом становится одинаковым, в каком-то смысле общим, ужасно хочется сохранить свой, особый мирок.

Карабахский мирок можно признавать, можно не признавать. А он все равно существует.

Ольга Георгиева

Фото военных корреспондентов

периода армяно-азербайджанского конфликта

с сайта karabakh-doc.azerall.info

Георгиева О. Там, где я не был / Ольга Георгиева // Огни. – 2011. – № 7. – 16 февраля. – С. 5.

Карабахская проблема возникла как спор между двумя субъектами национально-государственного устройства – автономной областью и союзной республикой.

В начале 1988 года Нагорно – Карабахская автономная область (НКАО) обратилась к Верховным Советам Армянской ССР, АзССР и СССР с просьбой рассмотреть и положительно решить вопрос о ее выходе из состава АзССР и переводе в состав Армении. В ответ на это в Сумгаите была организована резня армянского населения. Далее последовали погромы и депортация армян из Азербайджана. В 1991 г. конфликт в Нагорном Карабахе перешел в стадию открытой войны. В мае 1994-го воюющими сторонами подписано Соглашение о бессрочном прекращении огня.