Вот что было – наши пришли…

Несколько лет назад ушел из жизни Николай Николаевич Микулин. Верится, что многие его помнят — и помнить будут. Образованный, обаятельный, прекрасный собеседник, он обладал еще одним замечательным качеством: по-настоящему любил свой город, чтил его историю и очень хотел, чтобы сохранились и крупицы ее. Николай Николаевич для этого делал очень многое: изучал архивы, сопоставлял факты (порой противоречивые) и старался прийти к правильным выводам, писал и публиковал в газетах собственные воспоминания — а память у него была великолепная, цепкая и подробная, и рассказывал он превосходно.

Журналисты ценили его — ну, как ценили? Когда возникала необходимость в проводнике в прошлое, сомнений не было: к Микулину! Но понадобилась собственная война, собственные жестокие встряски, чтобы оценить по-настоящему его негромкие рассказы. Сегодня мы возвращаемся к одному из них — к рассказу об освобождении Алчевска. Тут нет литературной обработки — просто записано за Николаем Микулиным. Как он видел. Как помнил.

12-летний мальчишка в компании сверстников шнырял по всему городу, все видел, впитывал… А понимал ли происходящее?

— А что понимать? — пожал плечами Николай Николаевич. — Ясно было: с одной стороны оккупанты, с другой — наши. Если б вы видели, когда наши вошли, как наши женщины бросились им на шеи, их целовали, обнимали и кричали: «Наши! Наши пришли!» Вот что было — наши пришли…

Тяжелое было время. Оккупация города в моем представлении делится на две части: до Нового года и после. До Нового года пришли немцы, пехота шла через город. Огромные обозы в виде автомашин гигантских, конные обозы — все это валом валило через наш город и уходило туда, через Иллирию, на Краснодон, и дальше они шли на Кавказ, на Кубань.

А потом эта волна схлынула, пришли итальянцы в большом количестве. Огромные пушки с собой тащили, отлично экипированные, молодые, красивые. Стояли долго, особенно артиллерийская часть в нашем городе — там, где сейчас отдел главного энергетика находится, целый квартал занимали. Потом ушли.

И по шоссейной дороге на Ворошиловград они проходили целыми колоннами, гнали их на верхний Дон. Румыны через наш город в первую половину оккупации не проходили.

А в городе осталась немецкая комендатура. Немцы провели собрание на площади Карла Маркса. Комендант выступил с речью. Потом происходила запись в полицию — украинскую, потому что у них трезубец на нарукавной повязке был. Что нас поразило по сравнению с той Красной Армией, которая в нашем городе была и которая отступала, — уровень оснащения немецкой армии.

Постепенно фронт ушел, настала тишина, мы даже не знали, где они воюют. Потом вдруг начали лететь немецкие трехмоторные юнкерсы-52 понад Жиловкой, с востока на запад. Разнесся слух, что немцы ведут бои в Сталинграде, наши их там бьют, и этими самолетами они везут тяжелораненных в Сталино — Донецк сейчас.

А когда пришел ноябрь, декабрь, вдруг как повалили отступающие итальянцы. Ночью на новый год прилетел наш бомбардировщик — У-2, «кукурузник», и ночью бросал ракеты осветительные, вокзал бомбил… Эго была первая весточка о том, что наши живут и наступают. Кинулись отступать румыны — несчастные, замерзшие, в шинелишках. обмотках Куруцы их—повозки, запряженные лошадьми, визжали по мерзлому снегу… А в начале февраля послышались звуки канонады на востоке. Артиллерийская пальба, далекая, глухая. И заговорили, что наши подходят к Ворошиловграду.

И завязались бои за Ворошиловград. Долгие, тяжелые, немцы сильно сопротивлялись. Наш город наполнился солдатней немецкой. А советское командование бросило в рейд по тылам немцев кавалерийский корпус. Завязались бои, перекатывался гром сражений с юго-востока на запад, они на Дебальцево вышли, перерезали дорогу. Немцы как побежали! Сражались наши долго.

В марте затихли сражения. Наши остановились на линии поселка Белая, дальше не смогли продвинуться. Мы остались в оккупации. Немцы начали взрывать трубы мартеновских печей, потом стали демонтировать и вывозить все рельсы заводские, пленных специально пригнали, они работали… А потом вдруг у нас появились немцы-танкисты. У них на петлицах и пилотках были черепа с костями — эсэсовцы, что ли? Остановились на Новой Колонии, стояли у нас на квартире. Ну, я вам скажу — может, это не те эсэсовцы были. Обычные молодые ребята, глупые, воинственные…

Летом фронт так и не двигался, но появились наши самолеты — не какие-то там «кукурузники», а боевые самолеты. Они стали делать разведку над нашим городом. Немцы притащили сюда большую зенитную часть, вели огонь по ним, но никого, конечно, не сбили.

Жить было тяжело, есть нечего, огороды поспевали только. И вдруг немцы объявили мобилизацию рыть окопы. За шесть часов работы давали полкотелка макарон, полкотелка травяного настоя с сахарином и полбуханки пшеничного хлеба. За это мы и работали. Сперва мы ремонтировали дорогу; наши когда отступали взорвали огромный железнодорожный мост, который проходил поперек всех путей — заводских и магистрального железнодорожного пути. Он так и лег плашмя, и нельзя было проехать. Немцы не могли попасть в город из Кадиевки. Мы делали переезд через эти железнодорожные пути, а потом пошли рыть окопы.

Собирались немцы обороняться. 31 августа они выгнали все население Васильевки куда-то за город, и целый день мимо нас по Новой Колонии шло население Васильевки: на колясках, на тачках, лошадей же никаких не было… Они таким образом доковыляли примерно до Мануиловки пешим порядком. Заночевали там, утром просыпаются — а охраны нет. Они разбежались, потому что наши в это время брали нашу самую восточную часть в клещи, Миус-фронт прорвали. Вот почему у нас не было боев за город.

А 1 сентября проснулись — тишина… Ни тебе звука самолетов, ни какой-то стрельбы. И мы с пацанами пошли потихоньку. Идем к главной конторе, там у немцев была биржа труда. Когда подошли к нынешней водолечебнице — вдруг запах горелого мяса… А немцы во второй половине оккупации в одном из старинных зданий устроили тюрьму. Это здание еще от Алчевского осталось, там сейчас отдел технического обучения. Там был высокий шлакоблочный забор, ворота — и ворота распахнуты. Мы туда зашли, увидели эту страшную яму. Она, вероятно, была листом накрыта, но лист уже сдвинули, стоял один мужик — чесал затылок, задумчиво глядя на это месиво тел, метавшихся в пламени, людей, погибших в муках страшных…

Но мы мальчишки были, насмотрелись уже — и повешенных видели, и расстрелянных. Пошли в тюрьму. Увидели автомат — наш, ППШ, схватили, а он оказался с пустым диском. И увидели плеть — бросили полицаи… Мне и сейчас страшно вспоминать. Представляете — вырезанный из автомобильной покрышки, примерно 15 на 15 мм четырехгранник. Такой плетью бить — не знаю, как можно было на допросах выдержать…

Потом пошли наверх. Все комнаты были переоборудованы в камеры, заделаны кирпичом, только форточки оставлены. Там было много надписей на стенах. А мы ж дураки были, понятия не имели, что это такое. Но меня поразило, какими дураками оказались наши руководители, которые не удосужились это переписать. Так это и пропало для истории.

Потом оказалось, что в это немцы все-таки были в городе, машина с саперами. И они открыли склады продовольственные и разрешили населению разбирать продукты. Конечно, там была свалка, давка… Но нам, мальчишкам, это было неинтересно. Пошли в старый город и автомат с собой потащили. Пришли на площадь Карла Маркса. Там все стоит в целости — и Дворец пионеров, и клуб Карла Маркса. Есть некоторые любители говорить — вот, город лежал в руинах… Да ничего он не лежал в руинах, весь жилой фонд, за исключением единиц, был целый.

На входе в клуб — табличка: «Штаб самообороны города». Внутри какие-то мужики сидят, курят самосад. Увидели нас, отобрали наконец-то автомат… Что это был за штаб, что за люди, куда потом делись?.

Пошли к 10-му магазину, а там ажиотаж! Там у немцев был склад – ледник, выкатили бочки с маслом сливочным, замороженные туши мясные, консервы. Народ расхватывал… Таким образом прошло 1 сентября.

2 сентября было такое же тихое, спокойное. Но вдруг прогремел сильный взрыв — это немцы взорвали продуктовый склад. Там стояла машина с саперами. И еще на их саперской совести остался склад боеприпасов — на Новой Колонии напротив поликлиники. Офицер послал своих солдат, чтобы они сказали людям в окрестных домах, что будет страшный взрыв. Но со стороны улицы Ленинградской (она тогда единственная была, дальше шли огороды) послышались редкие выстрелы. Немец прислушался и как заорет «Руди, Вилли! Ком хир!» Все солдаты кинулись в машину, она взревела и уехала. Это мы увидели последних немцев.

Видим — идет редкая цепь, пересекла плотину и подходит к 10-му магазину. Цепь наших бойцов. Заворачивает и по улице Микояна идет к нам. Усталые, еле бредут. Наши женщины повыбегали, зацеловали их, заобнимали. Понатащили от немцев продуктов — давай резать хлеб, мазать маслом, накладывать сверху консервы, несут… А те жадно глотают, голодные…

Эти первые бойцы были нерусские, горбоносые и смуглые — либо азербайджанцы, либо армяне. Небритые, грязные, в разбитых башмаках. Зато с ног до головы обвешанные оружием. А командир отделения был русский, разбитной парень. Женщины к нему пристали: «Ну, вы теперь не отступите, вы нас не бросите?» А он сказал — до сих пор помню: «Мы теперь до Берлина дойдем», с ударением на Е.

Раздался очень сильный взрыв на Жиловке, в небо взлетел огромный оранжевый столб пламени. Это немцы успели взорвать продуктовый склад. Еще успели подорвать макаронную фабрику при въезде на Васильевку.

В это время показалась другая цепь, более обильная, катят пулемет «максим». Наши мальчишки побежали, выхватили у солдат этот пулемет, покатили через плотину. Эта цепь пошла в сторону клуба Карла Маркса. А я, обрадованный тем, что наши пришли, побежал домой. Там мать поджарила целую сковородку этих консервов, и за два года мы впервые попробовали мяса. Пока поели, выскочили на улицу — а там уже вошел полк 315 – й стрелковой дивизии, заполнилась вся улица Шмидта, соседние улицы. Они шли мимо шлаковой горы на Дебальцево. Останавливались на улицах, воды просили попить.

Помню такой разговор. Стояли два молодых лейтенанта, на них были парусиновые сапожки — из плащ-палатки шили, летом они были очень хороши для войны. Фуражки без глянцевого козырька, погоны зеленые. Наверное, политруки. И они нам рассказывали: Италия вышла из войны, Муссолини свергли, разгромили немцев на Курской дуге, освободили Харьков и Белгород… Мы ж этого не знали, стоим, рты разинули, думаем — вот это да!

На следующее утро промчалась куда-то в сторону Кадиевки вереница студебеккеров, в них сидели расчеты. И все, больше ничего и не было. Потом приехали власти, начали извлекать сожженных, чтобы захоронить. Это было такое зрелище… Немцы ликвидировали заключенных. Когда отступали, обычно расстреливали, а тут… Они туалет общественный строили во дворе тюрьмы, яма была уже готова, облицованная кирпичом или шлакоблоком. Вот они туда их загнали, облили бензином и подожгли. Когда захоронили этих несчастных, митинг был.

Потом к нам приехал железнодорожный батальон. У немцев колея уже, чем наша, и они переделывали. Наши все восстановили и возобновили сообщение до Миллерово. Батальон был сплошь женский. Так лихо управлялись эти молодью женщины с молотами, кувалдами и ключами огромными! Быстро все это сделали, а потом уже в темноте — полнолуние было — устроили концерт самодеятельности. Поставили студебеккер, открыли борта, выступали баянисты, плясали, пели песни, которых мы еще не слыхали. Потом они гуляли по тополевой аллее, которая была напротив редакции газеты «За металл». Кокетливый женский смех раздавался. А рядом была могила, в которой только похоронили… Такова жизнь.

ОТ РЕДАКЦИИ. Светлая память Николаю Николаевичу Микулину. Давайте ценить свидетелей и участников — увы, уже совсем малочисленных — тех событий и дорожить тем, что пока еще нам есть кому рассказать…

Огни. – 2016. – №35. – 2 сентября. – С. 1, 4.