И правит, и читает, и рвет… и бросает

(Памяти Даниила Павловича Шерле)

В середине 1970-х годов, вскоре после службы в армии, я принес свои рисунки в редакцию городской газеты. Там и познакомился с Даниилом Павловичем Шерле, который работал ответственным секретарем и через его руки проходили все материалы, попадающие в печать. Отнесся он ко мне доброжелательно, и в газете стали появляться мои зарисовки новостроек, окраин города или каких-то примечательных мест. Выполнять их нужно было тушью, что было связано с возможностями печати тех лет. Были они, признаться, не настолько умелыми, но как-то оживляли газету. Получал я за каждый около 4 рублей, что было добавлением к моему заработку. До сих пор хранятся у меня «корешки» квитанций на их получение, бережно собранные мамой. Сохранились и оригиналы рисунков, и вырезки из газет, которые я иногда пересматриваю, вспоминая то время и прекрасного человека, с которым свела меня судьба.

• • •

Даниил Павлович жил в трех минутах ходьбы от моего дома, но я у него никогда не был. В интернете нашел его внучку Екатерину, и она рассказала, что бабушка, жена Даниила Павловича, которой исполнилось уже 87 лет, в Петербурге у старшей дочери Ольги, и скоро приедет. Но прошло еще несколько месяцев пока я смог поговорить с Инной Георгиевной. Она выглядела хорошо для своих лет и без видимой усталости делилась воспоминаниями о Данииле Павловиче. Еще по телефону, когда договаривался о встрече, его сын Георгий сказал, что у них хранится нарисованный мной портрет Даниила Павловича, а точнее – дружеский шарж. Я не мог вспомнить, когда и по какому поводу мог его рисовать и вообще не помнил этот рисунок. Переживал, что это окажется нечто случайное и не совершенное, и мне будет за него стыдно. Рисунок был выполнен кистью и черной тушью на листе ватмана, (60 на 80 см), довольно большого размера, к тому же вполне удачный, и Даниил Павлович был на нем похож. Сомнения развеивала и моя подпись под ним – «С глубоким уважением» и дата… 1980 год.

Это был год олимпиады в Москве и смерти В. Высоцкого, а вскоре я уехал в Луганск, правда, ненадолго, где работал художником в цирке. Потом сотрудничал с Ростовским книжным издательством, оформлял книги, и было уже не до рисунков в газете. Так что встретился я вновь с Даниилом Павловичем через девять лет, незадолго до его смерти, когда стал выпускать «Коллаж», и из-за нехватки времени работу в издательстве пришлось оставить. Был я тогда еще достаточно молод, наверное, самонадеян, приходилось отстаивать свое право писать и подавать материал именно так, а не иначе, ломая устоявшиеся стереотипы. Если помните, выпуски «Коллажа» печатались без «средника», разделяющего две страницы, что отстоять было не просто, и размещены на газетной бумаге не только горизонтально, но и по вертикали, и даже под углом, чего тогда, конечно, не делали, (да и сейчас такие эксперименты никому не нужны и газеты выпускают «по трафарету»). Ну и содержание, конечно, выходило за рамки дозволенного… А главное, я не позволял править свои материалы и убирать даже «точку», что «дорогого стоит», о чем скажет вам любой журналист. И сегодня это не просто, а я бы сказал сложнее. Ведь у некоторых редакторов просто «зуд» править чужую работу. Это все равно, что я принес бы свою картину на выставку, а кто-то прошелся по ней кистью, чтобы она соответствовала стандарту и его представлению о профессионализме. Абсурд, а в журналистике это норма, с которой приходится постоянно сталкиваться. Это, кстати, как мне не раз намекали, одна из причин, почему мои статьи не печатают в городских газетах и они лежат там по несколько месяцев.

Каждый выпуск «Коллажа» давался мне нелегко, приходилось преодолевать сопротивление «разных лиц». Однажды не уступил я и Даниилу Павловичу… Не помню уже по какому поводу. И мучает меня это до сих пор. Не стоило это все, и «Коллаж», и моя наивная вера в полезность своего труда, и в обманчивые перемены… хороших и добрых отношений с ним. Но, думаю, что они сохранились. Чего не бывает на работе… И он это, наверное, понимал.

И все же я робко спросил у Инны Георгиевны, не изменилось ли его отношение ко мне в последнее время. И услышал, что «Юра Белов» он всегда произносил с особой теплотой. Спасибо ему за это. А на мои сомнения и переживания твердо сказала: «Правильно сделал, что не уступил». Может быть, и он так думал? И она достала из шкафа тоненькую папку, где были бережно собраны мои «Коллажи»… Это было для меня лучшее признание. Хотя, я понимал, что Даниилу Павловичу, как и любому человеку устоявшихся взглядов, было трудно принимать что-то новое и оно вызывало у него раздражение. Но, может быть, я ошибаюсь…

…

Родился Даниил Павлович недалеко от Алчевска в Лозово-Павловке 25 июля 1923 года. Из какого он был сословия, сказать трудно, ведь тогда не принято было это афишировать. Но, судя по фотографиям родителей, были они не из простых жителей. В Алчевске, куда они переехали в конце 1920-х годов и где Даниил Павлович пошел в школу, отец его работал в кондитерском цехе, который находился в районе старого военкомата. (Возможно, и до революции был с этим как-то связан). В 1937 году он был арестован, якобы за хранение золота, а, скорее, за социальное происхождение, и из тюрьмы уже не вернулся. Как и многие, посмертно был реабилитирован. А мама, Розалия Евгеньевна, которая работала часовым мастером, умерла в 1941 году.

В семье было трое детей. Кроме Даниила Павловича, старший брат – Зиновий, и младшая сестра – Гита. Когда отца забрали, Зиновий учился в институте в Ленинграде, и Даниилу Павловичу нужно было помогать матери. Из школы его к этому времени выгнали. Он так и не успел окончить восемь классов. Правда, причина была прозаическая и не связана с судьбой отца. Учился он во второй школе возле завода (позже она называлась десятая), и с детства был заядлый курильщик, что и сказалось на его здоровье в будущем. Директор школы, по фамилии Сова, не раз делал ему замечание, а однажды застал за курением в туалете, взял за шиворот, подвел к входной двери и дал пинка… со словами: «Чтобы я в школе тебя больше не видел!». На этом и закончилось его обучение.

Уже после войны окончил он десять классов в вечерней школе при военкомате, (в аттестате были одни пятерки), а позже, занимаясь также по вечерам, горно-металлургический институт в Алчевске.

Инна Георгиевна рассказывала, что после войны шли они как-то с Даниилом Павловичем на рынок и встретили этого директора школы. (Звали его, кажется, Андрей Иванович). Так они, оба фронтовики, бросились обниматься, как старые друзья, счастливые, что встретились, что живы…

До войны Даниил Павлович работал в кислородном цехе и наборщиком в типографии. Когда ему потом, уже в должности ответственного секретаря, приходилось выпускать газету, он часто спорил с метранпажем Борисом, если его что-то не устраивало – интервалы между колонками, обрамление статьи или размещение заголовка. Тогда он сам становился на его место и набирал нужную статью. Я его хорошо понимаю, потому что , выпуская «Коллаж», делал иногда то же самое. (Набирал как-то и афишу для творческой группы «Проспект», большими буквами, изготовленными из дерева, которая у меня сохранилась. Тогда в типографии еще были станки, на которых, наверное, делали «Искру». Сегодняшнему поколению, щелкающему по клавишам компьютера, это уже не понять).

Война – отдельная страница в жизни Даниила Павловича, поэтому хотелось бы остановиться на этом подробней. Хотя, воевал он не долго, всего несколько месяцев, и был тяжело ранен, получив инвалидность. Но сложно подходить к войне с такими мерками, где каждый день надо еще прожить.

После эвакуации металлургического завода он оказался в Андижанской области в Узбекистане, где с ноября 1941 года работал в хлопковом совхозе. Призван был в мае 1942-го. В июле был направлен в состав 2 ударной армии, которая формировалась в Луганске, печально известной своей трагической судьбой, как принято считать преданной Власовым, брошенной на произвол судьбы. Он оказался на Волховском фронте, под Ленинградом, в 22 стрелковой бригаде. Сначала – рядовой, а с 8 сентября 1942 года, за неделю до ранения, – сержант. Он помнил своих командиров и товарищей, погибших в этом аду. Командиром 22 стрелковой бригады был полковник Гордов, командиром батальона капитан Савиных, командиром роты лейтенант Батуев, командиром взвода лейтенант Петров…

В конце 80-х годов Даниил Павлович приложил много сил, чтобы разыскать тех, кто сражался во 2-й ударной армии. Вел обширную переписку. Сохранились две пухлые папки адресованных ему писем с воспоминаниями. Им вместе с Нузгетовым, который жил в Средней Азии, было найдено более 180 человек. Ему писали и жены ветеранов, обращались за советом, за помощью. Ездил и на встречи, проходившие в местах сражений.

Особенно запомнился ему не первый бой, а ночь, когда они подходили к линии фронта. Вот как он сам об этом писал ученикам одной из школ Новгорода, входивших в группу «Поиск»: «Мы шли через какое-то село или деревню, где в темноте попадались только трубы, уцелевшие от разрушенных изб. Вдруг, прямо из под земли, появилась какая-то девочка, а за ней группа детишек. Наверное, они спасались от гитлеровских бомб и прятались в каком-то погребе. Строй наш нарушился, каждый старался достать из своего вещмешка и дать им что-нибудь из «НЗ» – сухари, сахар, банку консервов…

В черном – причерном небе то и дело вспыхивали осветительные ракеты, появлялись движущиеся пунктиры трассирующих пуль. Все явственней слышались одиночные выстрелы, пулеметные, автоматные очереди, разрывы снарядов, мин… Страшновато, конечно, было. Сначала нас пугали даже ракеты наших «Катюш», успокоились только, когда нам объяснили, что это такое».

В то же утро был и первый бой: «Чуть забрезжил рассвет, – писал Даниил Павлович, – мы заняли оборону на опушке леса. Не успели окопаться, как полетели на нас немецкие мины, засвистели пули. Я услышал команду: «Не стрелять!». Поднял голову и вижу, немцы идут на нас. Застрочили наши пулеметы. Справа, слева стали стрелять, выпустил и я обойму. Вижу, падают немцы, по одиночке, группами, а потом и все залегли. Пытались опять двинуться на нас, да снова легли. А тут нас подняли: «За родину, за Сталина – вперед!». Немцы повскакивали и, по-моему, даже не отстреливаясь, помчались назад. Метров 200, а может быть 300 мы пробежали, стреляя на бегу, и тоже залегли. А потом, (команды я не слышал), стали отползать назад. Некоторые тащили за собой убитых, раненых…»

Все свои фронтовые дни он провел в Синявинских болотах, где погибли десятки тысяч наших солдат, в большинстве до сих пор не погребенные, которые пытались прорвать блокаду Ленинграда и спасти его жителей, обреченных на смерть от голода и бомбежек. (Недавно прочел в Интернете, что администрация города-героя решила сделать в этом месте городскую свалку, наверное, «в благодарность» за их подвиг. Не случилось это лишь из-за вмешательства общественности и то после долгих выступлений и обсуждений в прессе). Там, в осажденном Ленинграде, была и моя мама, которая в семнадцать лет, оставшись без родителей, работала в госпитале и вывезена потом по «Дороге жизни».

Рассказывая о своем последнем бое, 14 сентября 1942 года, когда он был тяжело ранен, Даниил Павлович писал: «Во время атаки мы двумя отделениями, как бы дугой охватили немецкий блиндаж с пулеметной площадкой. Первыми, прямо на пулемет, бросились три наших парня во главе с Полуниным, (или Полухиным, точно не помню). Трое немцев, оторвавшись от пулемета, побежали в блиндаж. И тут один из них бросил в нашу сторону гранату. Я крикнул: «Ложись!». А сам растерялся, наверное, и замер столбом. И вдруг что-то с такой силой ударило в колено, так, что сначала меня подбросило, а потом уже оказался на земле. Я еще толком не понял, что произошло, и в горячке закричал: «Куда ж ты бьёшь?!». (До войны я играл в футбол, и не раз приходилось произносить эту фразу). Тут же вскочил и, хромая, рванул к блиндажу. Немцы отчаянно из него отстреливались, и каждый из наших ребят, кто оказывался перед его дверью, замертво падал. Первым, на моих глазах, был убит тот самый Полунин – рыжий парень из Тулы, совершив героический поступок, захватив вражеский пулемет. Рядом с ним пал комсорг роты Соколов, потом упал один пожилой боец, потом еще… Кто-то крикнул: «Гранатами!». И только после того, как, подбегая один за другим с двух сторон к двери блиндажа, мы забросали его гранатами, автоматные очереди из него прекратились…

Оттолкнувшись от бревенчатого блиндажа, я сделал несколько шагов и вдруг меня ударило в то же колено, но на этот раз не подбросило, а просто сбило с ног, и я оказался в заполненном водой окопчике и самостоятельно вылезти из него уже не мог. Тут появился политрук Ильин. – Раненые будут представлены к «Звездочке», (ордену «Красной Звезды»), – объявил он и скомандовал: «Остальные, встать, за мной, вперед!». С пистолетом в поднятой руке он повел роту, продолжая атаку, и в каких-то двух десятках метрах, уже по ту сторону блиндажа, упал…

Меня вытащил санинструктор, но фамилию его совсем не помню, как бы не Иванов, и долго тащил на себе по болоту, под непрерывным минометным обстрелом. Одна мина, не взорвавшись, может потому, что попала на мягкую торфяную почву, проползла рядом с нами. Потом нас догнал какой-то казах или узбек с перевязанной кистью руки, (бинт был весь в крови), и мне казалось, что у него отрублена если не вся кисть, то её часть. Он взял у меня винтовку и вдвоем с санитаром дотянул до санбата.

Потом были полевые госпитали – в Боровичах, Рыбинске, Нижнем Тагиле. В декабре 1942 года моя армейская жизнь завершилась». Напомню, что Даниилу Павловичу было тогда девятнадцать лет.

Представление к «Звездочке» так и не состоялось, политрук, который пользовался в роте большой любовью, погиб. Даниил Павлович был награжден орденом Отечественной войны и медалями «За боевые заслуги», «За победу над Германией» и уже в мирное время «За доблестный труд», «За восстановление предприятий черной металлургии Юга» и всеми юбилейными медалями.

А раненное колено еще долго не давало ему покоя. И в мае 1986 года он три недели лежал в больнице, когда писал письмо школьникам о событиях военных лет, благодаря которому мы и узнали эти подробности его фронтовой жизни.

Ю. Белов

Продолжение следует

Вечерний Алчевск. – 2011. – № 50. – 14 декабря. – С. 4.